f y
Національна спілка кінематографістів України

Інтерв’ю

Лесь Сердюк: Завжди вважав, що кіно – моя робота. І намагався її робити добре і по можливості талановито

14.10.2015

14 жовтня 2015 року народному артисту України Лесю Сердюку виповнилося б 75 років. Актор пішов з життя 2010-гo. Подаємо інтерв'ю з Лесем Сердюком, яке він дав улітку 2009 року.

Алла Підлужна, «Бульвар Гордона» 

Год назад, в 2008 году, один из лучших украинских киноактеров после 37 лет перерыва вновь вышел на сцену. На этот раз — в составе труппы Национального театра Ивана Франко, в котором сейчас Лесь Александрович репетирует новый спектакль.

Детство Леся Сердюка прошло за кулисами знаменитого «Березиля» — Харьковского драматического театра имени Шевченко, где служил его отец, ведущий театральный актер, народный артист СССР Александр Сердюк. Там же состоялся сценический дебют потомственного актера. А в 1966 году в его судьбе появился Киевский театр русской драмы имени Леси Украинки.

Именно в Киеве началась кинокарьера Сердюка. Выигрышная мужественная внешность, яркая типажность, колоритность позволили Лесю Сердюку стать типичным киноукраинцем. В биографии народного артиста Украины более 120 фильмов, но все его персонажи имеют общую черту — они предельно правдивы, органичны и убедительны. Будь то воинственный Святослав из «Легенды о княгине Ольге», казак Конь-Голова из «Дикого поля», непредсказуемый Данько из «Вавилона ХХ», филигранно психологически сыгранный образ негодяя Вильготы в «Соломенных колоколах» или же последний кинообраз — казак Товкач из «Тараса Бульбы».

Совсем недавно в творческом пути Сердюка произошел очередной вираж. Через 37 лет он, по его словам, «с огромной опаской» ступил на сцену — на этот раз Национального театра имени Франко. В относительно короткий срок актер сумел сыграть ведущие роли в спектаклях «Все мы коты и кошки», «Божья слеза», «Женитьба». Сейчас Лесь Александрович репетирует новый спектакль. 

— Лесь Александрович, ваша дочь Анастасия Сердюк продолжает своеобразную эстафету фамилии в кино. Как вы относитесь к ее творчеству: поддерживаете, помогаете?

— Знаете, вы затронули очень сложную личную ситуацию. Это давняя история и самый болезненный вопрос моей жизни. Творчество Насти я всячески приветствую, она молодец, но, к сожалению, мы не общаемся. Как-то не получилось у нас в этом смысле. Вот такая беда! Грешен я, виноват, и чем дальше, тем острее это чувствую.

— У вас дочь единственная?

— Еще есть сын, Лесь. Он в свое время окончил операторский факультет, но кино не занимается — пошел в бизнес.

— Чувствую, что вам больно говорить о детях...

— Очень. Но знаете, случился интересный поворот судьбы. У моей теперешней жены Аси, с которой мы живем вместе уже больше 25 лет, есть внук Женька. Он был еще маленьким, когда мы поженились. Его жизненная ситуация была схожа с моей: я знал своих сына и дочь только в детстве, а он не знал своего отца вообще. И как-то так получилось, что мы «прилипли» с ним друг к другу душевно, он — наша надежда, волнение, радость. Буквально с трех лет Женька рос под моей опекой и дарил мне те эмоции, которых я не получил от своих детей, а я согревал его теплом, которое недодал сыну и дочери.

Что скрывать, все беды мои от того, что вел себя в молодости совершенно непотребно: пил, бездумно растрачивал жизнь, не ценил того, что имел. Не знаю, как меня терпели родные, выдерживали окружающие! Но, наверное, Богу зачем-то надо, чтобы я жил на белом свете. Потому и сумел одуматься, все бросить и зажить нормально. 

— Вы превозмогли в себе тягу к спиртному благодаря собственной силе воли?

— Благодаря моей жене Асе. Наше знакомство — интересная история. Мы с ней когда-то учились в Харьковском институте искусств, были знакомы: я уже оканчивал вуз, а она только поступила на режиссерский факультет.

Случай или Бог пересек наши пути снова в Жданове (нынешнем Мариуполе): я был там на кинофестивале, а она с Донецким оперным театром на гастролях. Мы встретились, и, как бывает, когда люди через много лет видят друг друга в каком-то ином качестве, искра между нами пробежала. Я стал часто звонить Асе в Донецк, где она продолжала работать режиссером.

Однажды вечером у меня в доме был очередной праздник — все гуляли. Куча людей, многих из которых я толком и не знал, двери настежь. И вдруг мне так захотелось позвонить в Донецк! Нашел 15 копеек и пошел в гостиницу «Славутич», где был междугородный автомат. Набрал Асин номер и, как мне показалось тогда, очень удачно пошутил, сказав ей: «Если ты хочешь успеть на мои похороны, вылетай немедленно!». Тут минута разговора закончилась, а больше денег у меня не было.

Через четыре часа она прилетела ко мне домой, на Русановку, разогнала всю компанию. Утром, узнав на студии, что у меня неделя свободная, Ася буквально взяла меня за шиворот и увезла к себе в Донецк. После этого у нас начался аэрофлотский роман.

— Хотите сказать, что как только выдавалась свободная минута, вы летели из Киева в Донецк и наоборот?

— Да. Летали, летали и чувствуем, что это как-то глупо: нам уже по 40, хочется чего-то определенного. Я уговаривал: «Бросай все, я тут все смогу тебе обеспечить». И Ася оставила театр, прекрасную работу, шикарную квартиру в центре Донецка и приехала ко мне. 

Вроде живи и радуйся, но я все еще продолжал устраивать «праздники», и как-то она сказала: «Так дальше не может продолжаться». Состоялся очень серьезный разговор. Я месяц просто сходил с ума, а потом умер Иван Миколайчук, за ним мой отец... Все как-то сошлось, и у меня как отрезало: с 1988 года бросил пить. Живем с женой друг для друга, очень рады этому и счастливы в нашей маленькой однокомнатной квартирке.

В том же 88-м в моей творческой жизни произошло важное событие. Фильм «Соломенные колокола» повезли на Международный фестиваль в Карловы Вары, тогда это было целое событие. И там я получил приз из рук самого Чингиза Айтматова за лучшее исполнение мужской роли. Вечером, лежа в гостиничном номере, крутил радио, звучала чужая речь, в которой я понимал только одно часто повторяющееся слово — «Сердюк». «Боже мой, — думал, — как хорошо, что я до этого дожил!». Решил: как только приеду — сразу к отцу (ему тогда оставалось еще полгода жизни). Отвезу ему этот приз, пусть посмотрит, что из сына «выйшлы люды» наконец-то!

И потекла жизнь дальше: брался за любую работу, много снимался. Как-то сказал Ивану Миколайчуку: «Ты качеством взял, но я тебя количеством переплюну!». Всегда считал, что кино — это моя работа, никогда не было такого: буду сниматься — не буду. Надо! И старался делать это хорошо и по возможности талантливо.

— Вы понимали тогда, что Миколайчук не обычный режиссер?

— Я понимал, что это был удивительный человек и творец. В то время на экраны выходили картины разного качества и тематики, Иван ни одной не пропускал. Для меня было очень ценно, когда, посмотрев даже посредственный фильм с моим участием, он говорил: «Лесь, ты работал здесь честно».

Если бы не Иван, я снимался бы в обыденных фильмах, играл каких-то вояк с автоматами, казаков на лошадях, а появился он — и в моей актерской судьбе произошло самое главное. Ведь роль Данька в «Вавилоне ХХ» Миколайчук писал для себя, а потом вдруг отдал ее мне. Что он сумел почувствовать во мне, чего я и сам о себе не знал?

С тех пор я понимаю, что такое режиссер самого высокого полета: ему было не жалко отдать свою роль ради того, чтобы получился фильм. Я волновался страшно, а он все время повторял: «Лесь, ничего не бойся, мы все с тобой сделаем!».

— Вас связывали только творческие отношения или вы все-таки дружили?

— Говорить о дружбе с Иваном на каком-то бытовом уровне не приходится, не люблю фамильярности и панибратства. Например, никогда не мог обратиться к Параджанову: «Сережа!». Ну кто я такой, чтобы так ему говорить? Вот и с Иваном та же история. На студии была серьезная творческая команда — Осыка, Параджанов, Ильенко, Миколайчук, Степанков, и попасть в нее была огромная честь для любого артиста. Я старался туда не лезть, ждал — и правильно делал.

Однажды — а я снимался в «Наталке Полтавке», играл Мыколу, был такой весь важный! — звонит мне ассистент из группы Миколайчука... Я спрашиваю: «Что ж это Иван стал таким памятником, что сам не может мне позвонить?» — и бросил трубку.

Представляете, через 20 минут звонит Иван и извиняется: «Лесь, был очень занят, поэтому попросил ассистентку, прошу тебя, приди, надо поговорить». Как мне тогда стало стыдно...

Какие-то сцены Миколайчук давал мне на пробы. Я честно учил текст и не понимал, чего он хочет. Как-то снимали эпизод, где я должен пройти мимо актрисы Таи Литвиненко, которая сидит на дровах возле дороги, посмотреть на нее и захотеть как женщину, взять за руку и отвести в клуню. Все! Иван меня спрашивает: «Ты знаешь, как это делается?». Я растерялся: ну как это, вот так вдруг? «Я тебе помогу, — говорит он, — ну-ка принесите вишни». Иван как сережки повесил вишни Тае на уши, несколько дал в рот и сказал, чтобы я подошел и съел ягоды на ней. Когда я это сделал, понял, как он удивительно уловил, что через физическое действие можно достичь результата. Мы с актрисой так почувствовали друг друга, что все стало естественным, органичным, не было нажима, неловкости. Вот это настоящая режиссура!

Всю дорогу с проб Иван молчал, а уже возле дома сказал: «Свистни мне сегодня вечером». Я знал: это значит — позвони. С трудом нашел исправный телефон-автомат (тогда это была такая проблема!), дозвонился... Он говорит: «Приходи!», а мы на Русановке рядом жили. Поднимаюсь на лифте, открывается дверь — стоит. Как Миколайчук знал, что я еду? И сразу говорит: «Ты будешь играть Данька!». — «Как, что? — оторопел я. — Может, сначала зайдем в квартиру? Это же твоя роль!». — «Нет, — говорит, — ты будешь играть, ты лучше!». — «А как же худсовет? — спрашиваю. — Он меня не утвердит!». — «Я тебя утвердил, и этого достаточно!» — отрезал Иван.

Потом уже были Леня Осыка, Юра Ильенко, их хорошие фильмы, но Миколайчук первым принял меня в эту блистательную команду на студии. Двум людям я всегда звонил отовсюду — отцу и Ивану, для меня было важно их мнение.

— А какими ветрами вас после окончания Харьковского института искусств занесло в Киев?

— Распределили меня в Харьковский театр имени Шевченко... Я там прекрасно работал, много играл, сидел в гримерке со своими институтскими учителями — Иваном Марьяненко, Даниилом Антоновичем, Марьяном Крушельницким, отцом. Сколько было знаменитых артистов в театре! Михаил Покотыло, Полина Куманченко, Евгений Бондаренко! Каждый из них — глыба, но я с ними вырос и воспринимал как родных людей, с которыми можно запросто общаться. Помню, мне, мальчишке, за то, что я посмотрел 15 раз любимый спектакль «Шельменко-денщик», они из железного рубля сделали медаль. Я был в восторге!

А на нашем курсе в институте учился начинающий режиссер Адольф Шапиро. Он предложил сокурсникам создать свой театр — по примеру московского «Современника». Комсомол выделил помещение (кстати, в Сердюковском переулке), и каждый вечер после своей основной работы с 10 вечера до пяти утра мы репетировали. Поставили два спектакля, и тут нас вызывают в обком партии и говорят: «Сейчас политика не открывать, а закрывать театры, так что в Харькове вам ходу не будет. Если хотите, поезжайте в Якутск, где есть помещение, директор, а нет труппы».

Самое интересное, что мы были готовы туда рвануть, даже вещи начали собирать. Прочитав об этом заметку в газете, к нам приехал замдиректора Рижского ТЮЗа. «Зачем вам этот Якутск?» — говорит и предложил ехать к ним. А меня вообще никуда не отпускают, я по распределению в театре. Еле дождался, когда закончился этот год, и укатил в Прибалтику играть в спектакле «Мой бедный Марат».

— Почему не остались в Риге?

— Случай поменял планы. Приехал в Киев на кинопробы, поселился в гостинице в двухместном номере с Сашей Збруевым — как раз в Киеве гастролировал «Ленком». Раззнакомились: кто, что... Он говорит: «Так тут же замечательный Театр Леси Украинки есть — пойди туда. Показать есть что?». Я ему: «Да ты что! Там еще следы Хохлова и Романова на коврах остались, а Лавров — художественный руководитель... Кто меня туда возьмет?». Он в ответ: «Хлебни 150 коньяку и иди!».

Принял я, правда, не 150, а 100 коньяку и пошел в Русскую драму. Открываю двери проходной и сразу же натыкаюсь на Юрия Сергеевича Лаврова, который спрашивает: «Молодой человек, вы что хотели?». Я от волнения запинаюсь, но рассказываю: мол, актер из Риги, хочу попробоваться в ваш театр. Он позвал заведующего труппой Сигизмунда Криштофовича и поручил меня ему.

Тогда в театре шел спектакль «104 страницы про любовь». Криштофович тут же звонит по телефону: «Адочка?» — и я понимаю, что это Роговцева. Я ее фотографию видел еще в Харькове в театральной программке: посмотрел и сразу влюбился. Думаю: «Ничего себе! И где тот Збруев взялся на мою голову?». Но на следующий день в 12 я уже был в театре. Ада Роговцева оказалась такой коммуникабельной, что сразу сняла мое волнение шуткой. «Все, — говорит, — это мой последний день в театре: теперь тебя возьмут, а меня выгонят... А там комиссия, такие артисты! Как я переволновался! Не могу переносить с тех пор всякие кинопробы, просмотры. Но после обсуждения услышал: «Мы вас берем»...

— Сколько лет вы работали в Русской драме?

— Четыре года. Помню замечательные спектакли — «Странная миссис Сэвидж», «Оглянись во гневе». Это был очень важный актерский опыт для меня. Я тесно общался с поэтами Мыколою Винграновским, Иваном Драчом... Хорошее было время...

— Тогда и женились на маме Анастасии Сердюк?

— Да, это была актриса театра Ирина Бунина. Но вскоре пришлось перейти на студию имени Довженко.

— Туда было трудно попасть?

— Еще как! Помню, пожаловался своему другу Костю Степанкову: мол, не знаю, что дальше делать. Через какое-то время он велел подойти к директору студии Цвиркунову. Тот встретил меня словами: «Такие люди за вас просят... Я им верю, хочу верить и вам. Пишите заявление». Костя я потом спросил: «Что ты ему сказал, что он так хорошо меня принял?». А Степанков смеется: «Да ничего особенного. Если, — говорю, — не возьмете Сердюка, встану у вас в кабинете на колени и заплачу, а потом всю землю из цветочных горшков съем, и цветы у вас не будут расти». Такое баловство было, но дело серьезное сделали.

Я так всегда и говорю: Ада — моя театральная мама, а Кость — киношный папа. У нас со Степанковым сложились душевные отношения, с ним было просто, легко, приятно, интересно, мудро, песенно. С ним можно было общаться на любые темы, как и с Миколайчуком. К Ивану можно было обратиться, как к священнику, в любое время дня и ночи: если у тебя на душе плохо, он выслушает любой бред и поможет разобраться. А потом Ада стала моей крестной дочерью.

— Это как же?

— Как-то звонит мне Адина дочка Катя Степанкова. «Лесь Александрович, — спрашивает, — вы сидите или стоите?». — «Стою, — отвечаю, — но подожди, сяду»... Катя говорит: «Вы не волнуйтесь, но у вас появилась дочь». — «Кто же?!». Она продолжает: «Не пугайтесь. Памперсы покупать не надо, в институт устраивать тоже. Это моя мама!». Как, что? И рассказывает, что подруга уговорила Роговцеву во время съемок в Питере окреститься в Казанском соборе. Священник спрашивает: «Кто мама? — Ада показывает на подругу. — А отец?». И Ада не задумываясь ответила: «Лесь Сердюк». Потом, правда, спохватилась: «А ничего, что он на два года младше меня?». Священник ее успокоил: мол, теперь это уже не имеет значения.

Дай Бог здоровья Аде. Она удивительная женщина и гениальная актриса. Такая труженица, успевает и спектакли играть, и сниматься. Бывает, ей сын или дочка звонят: «Мам, ты где?», а она отвечает: «Сейчас в билете посмотрю, где я»... Просто восхищаюсь ею! Жаль, что жизнь у нас такая загруженная, что не хватает времени просто посидеть вместе, повспоминать, поговорить задушевно. А как хотелось бы сыграть в каком-то спектакле вдвоем! Вообще, столько желаний, хватило бы сил и здоровья! Никогда не встречался в общей работе на театральной сцене с Богданом Ступкой, ох, думаю, было бы интересно!

— Может, он вас для этого и пригласил в Театр Франко?

— Это было настолько неожиданно для меня! Мы как раз тогда снимались в «Тарасе Бульбе», были в таком живописном месте — Хотинской крепости. Богдан подошел ко мне и говорит: «Я бы взял тебя в театр!».

А время сложное, кино совсем «упало», я потыкался туда-сюда и понял, что не умею сниматься у новомодных режиссеров. И в это безвременье меня Ступка зовет! Да еще три месяца меня уговаривает, а я боюсь, ведь 37 лет не выходил на сцену! А Ступка мудрый. «Ты, — говорит, — просто походи, осмотрись, почувствуй»... Вы не поверите, он сам за меня и заявление написал. Я говорю: «Покажи, как это делается», и Богдан сел и накатал.

Вот такое незаслуженное у меня счастье случилось. Ведь как много у меня грехов перед дочкой и сыном моими недолюбленными, женами бывшими, а Господь мне все прощает и посылает мне вдруг работу любимую в таком театре. Я здесь за год сыграл три больших роли в замечательных спектаклях и сейчас приступаю к четвертой, это же счастье великое для актера! Мне так интересно через столько лет вновь почувствовать сцену, меня так замечательно приняли в коллективе, я будто домой вернулся. И за что мне такое?

Все время каюсь и прошу — часто это уже только мысленно, потому что многих друзей нет на этом свете — прощения у всех. Иван Миколайчук не умел долго сердиться. Бывало, посмотрим друг другу в глаза, он улыбнется и скажет: «Ладно, старик»... Как-то он мне приснился... Я плакал у него на плече, и от тех слез мне было так приятно. Иван похлопал меня по спине: «Ничего-ничего, старик, все будет хорошо»...

Алла Підлужна, «Бульвар Гордона», 4 серпня 2009 року, №31

Дивіться також «Немеркнучі зірки». Лесь Сердюк 

12 грудня, середа, Синій зал Прем’єрний показ художнього фільму «ТРИМАЙ БІЛЯ СЕРЦЯ»

12 грудня, середа, Червоний зал ДИВІМОСЬ, ХТО ПРИЙШОВ Громадська організація «Сучасне Українське Кіно» (СУК) презентує вечір «Кіносереда – Зимове»

12 грудня, середа, Малий зал «ЦИКЛ ВЕЧОРІВ ІСПАНОМОВНОГО КІНО» Художній фільм «ГАВАНАСТЕЙШН»